- А что вам до моего года рождения? – не отошел от картины, разыгравшейся в его кабинете, полковник. – До пенсии мне еще рано, никак не отправите!
- Да не хочу я вас ни на какую пенсию отправлять, - успокаивающим тоном произнесла Клавдия Петровна. – А вот узнать, кто есть ваши маменька с папенькой, так это очень даже хочу!
- Мама моя – учительница начальных классов, только вот недавно на пенсию вышла. А папашу своего я не знаю, да и знать не хочу! – возмущенно поведал полковник, надевая наконец носки и стыдливо прикрывая прохудившийся большой палец другой ногой. – Он, гад, маму еще на сносях бросил, я его и в глаза не видал!
- Ага, ага… - понимающе закивала головой Клавдия Петровна, бросив мимолетный взгляд на Ваню, который не отрывал взгляда от ног полковника. – И про папашу, небось, мама вам ничего повествовала? – ехидно заметила Зябликова.
- Нет, не повествовала, кроме того, что кобель он был редкий! – в сердцах бросил Бутылев.
- Ага, был, сказали вы, а что же сейчас – преставился, Богу душу отдал? – в интонации Клавдии Петровны только глухой не услышал бы заметной доли иронии.
- Да, преставился, семь лет назад! Ни разу мне не показался! – продолжал возмущаться защитник правопорядка. – А мамаша моя тоже – ну чисто мексиканский сериал устроила; я как ни заговорю на эту тему – уходит от ответа. Да ловко так, не подкопаешься! Хоть бы про героя-летчика рассказала, или про пограничника – ну как там обычно малым детишкам рассказывают, мне все бы легче было. А то молчит – и все тут! Может, я потому и в милицию пошел работать, что хотел разузнать, наконец, кто же все-таки мой родной…
- Да не надо вам было для этого в ментовку идти, - резко оборвала излияния настрадавшегося за долгие годы неизвестности полковника бессердечная Клавдия Петровна. – А надо было всего-то поинтересоваться, а кто еще в городе имеет такой же недостаток, как у вас? У кого тоже два сросшихся пальца на правой ступне и шесть пальцев на левой? Вот и узнали бы, что есть такие в городе, и немало их! А папаша всех этих, прости Господи, иноходцев – не кто иной, как муженек мой покойный, Петр Сергеевич Зябликов, и понаплодил он этих шестипалых да сросшихся пальцами большое количество, одному Богу только известное! – повысила интонацию Клавдия Петровна.
- Так это что же получается, - растерянно произнес полковник, - что ваш сын, Иван Петрович Зябликов – мой единокровный брат? Раз папаша его – Петр Сергеевич Зябликов, по вашим показаниям?
- Да, именно так и получается! – не моргнув глазом, приврала Клавдия Петровна. – Раз Петр Сергеевич – Ванин отец, а вы – сын Петра Сергеевича, то и значит – братья вы с ним, самые как ни на есть кровные!
Надо сказать, что Клавдия Петровна сильно рисковала. Полковник, хоть и пребывал в оглушенном состоянии, но милицейского опыта, поднакопившегося за долгие годы, мог не растерять. Мастерство – его ведь, как известно, не пропьешь! Так что и полковник вполне законно мог потребовать от Ивана, чтоб тот продемонстрировал свои нижние конечности – а там уж увидеть, сросшиеся они, шестипалые или еще какие. Но, по счастливой для Клавдии Петровны случайности, Бутылев этого делать не стал. Ну не хотелось ему демонстрации чужих конечностей! Да и свои он показывал без видимого удовольствия, скажем честно.
Поэтому Клавдия Петровна почла за благо перейти в наступление, чтоб не упустить завоеванного плацдарма.
- А вы, господин Бутылев, родного брата удерживаете в обезьяннике, да еще в таком состоянии! – попыталась сыграть на родственных чувствах коварная Зябликова. – Он же на ногах не стоит, несколько часов посидел у вас – и до чего человека довели! И за что, что он такого сделал? – воздела к небу руки Клавдия Петровна. (А воздев руки, вспомнила и про Максимку, который мирно посапывал на диванчике, положенный туда в самом начале разбирательства. И спал же крепко-накрепко, несмотря на страсти, разгоревшиеся возле него!)
- А кстати, лейтенант, - вспомнил про сопроводившего Ваню в кабинет молоденького милиционера полковник, - за что гражданин Зябликов был задержан и водворен в КПЗ! Что за ним числится?
- Так это – он по морде вре… Ой, извиняюсь, применение насилия в отношении представителя власти, статья 318! – отчеканил лейтенант, поднимаясь из угла, куда отполз от греха подальше в разгар событий, и вытягиваясь в струнку перед начальником.
- Так к кому это он применил насилие? – поинтересовался Бутылев.
- А к оперуполномоченному старлею Загогулько! – тоном ябеды доложил лейтенант. Видно, и с лейтенантом успел что-то не поделить Загогулько!
- Ага, вот так вот, Загогулько… - задумчиво произнес полковник, явно напрягая мыслительный аппарат в поисках вразумительного решения, которое устроило бы всех – и Клавдию Петровну с ее безумным сыночком, и самого полковника – в первую очередь.
- Значится, так, - принял решение служитель закона. – У Загогулько морда широкая, ничего с ним не будет с одного леща. И то – гражданин Зябликов действовал в порядке самозащиты, как я понимаю? – попытался подсказать, как двоечнику у доски, бравый полковник.
- Да конечно, в порядке самозащиты, как же иначе! – Клавдии Петровне явно ничего не надо было подсказывать и указывать, она своей линии поведения придерживалась туго, без праздных шатаний вправо-влево. – Ванечка только спросить хотел, а тот на него как заорет и давай кулаками махать, тут Ванечка в порядке самозащиты и отгородился от него кулаком! – Клавдия Петровна красочно расписала происходящее, будто находилась в тот момент возле выяснявших отношения Загогулько и Зябликова. Да так расписала, что да и сама поверила в свою версию происшедшего утром в Ленинском РОВД. А что поделать – материнское сердце, все для спасения родного и любимого сыночка, все сгодится!
- Ладно. За Загогулько это водится, любит он порукоприкладствовать, - нахмурив брови, заметил Бутылев. – И никак этот факт не красит ряды нашей полиции. А с вами, гражданочка Зябликова, поступим следующим образом: сейчас лейтенант проводит вас с сыном к выходу – и ступайте домой с Богом. – В речи полковника Бутылева явно под влиянием общения с Клавдией Петровной стали явственно проступать совершенно несвойственные его милицейскому нутру речевые обороты. Да и решения такого, откровенно говоря, не особо ожидали от блюстителя порядка.
- Лейтенант, сопроводите граждан Зябликовых к выходу! – распорядился полковник.
- А это, - попытался проявить знание инструкции лейтенант, - расписку брать у них, что претензий в работе полиции не имеют?
- Да веди уже давай, какая, на хрен, расписка! Выпускай людей, засиделись они тут у меня! – взорвался Бутылев, вымещая всю горечь от несложившегося по привычному сценарию начала рабочего дня на ни в чем не виноватом лейтенанте. – Чтоб через пять минут их в здании не было!
- Слушаюсь! – откозырял лейтенантик, устремившись к Зябликовым и беря одной рукой под локоток Клавдию Петровну, а другой придерживая Ваню, который как-то сник и потерял былой интерес к происходящему. И даже позволил Ваня сопроводить себя до двери, ведущей в коридор. Открыв дверь в коридор, лейтенант пропустил Ваню, продолжая придерживать его, и вышел вслед за ним. Замешкавшаяся было Клавдия Петровна наполовину уж вышла из бутылевского кабинета, но неожиданно обернулась, подошла к дивану, забрав на руки все так же мирно посапывающего Максимку, и поразила Бутылева следующей тирадой:
- А вы, господин полковник, все же поищите еще таких же, как и вы, шестипалых да сросшихся, может, и отыщутся… Вот и будут вам родственники, и немало их отыщется в нашем городе! И даже что вот далеко ходить: если ваш обезьянник прошерстить, может, и там найдутся такие! – не могла отказать себе в удовольствии пустить напоследок парфянскую стрелу Клавдия Петровна Зябликова, хотя и не имела ни малейшего представления о том, насколько она близка к истине в последнем утверждении насчет шестипалого обитателя обезьянника. Пока же ее задача была выполнена – Ванечка, хоть и изрядно потрепанный, еще и с явными признаками безумия, был практически уже вытащен из страшного места, почти что Дантова ада – из печально знаменитого обезьянника, что при Ленинском РОВД. И тут уже надо было уносить им втроем ноги – и Ване, и Максимке, да и ей самой. Пока бравый полковник Бутылев не поменял настроение, не презрел родственные узы и не передумал отпускать троицу восвояси.